VLADIVOSTOK1
Погода

Сейчас-1°C

Сейчас в Владивостоке
Погода-1°

переменная облачность, без осадков

ощущается как -5

2 м/c,

сев.

769мм 43%
Подробнее
4 Пробки
USD 82,51
EUR 91,19
Криминал «Настолько изощрённые были эти истязания»: юрист Дмитрий Качан — о домашнем насилии в Приморье и правах жертв на защиту

«Настолько изощрённые были эти истязания»: юрист Дмитрий Качан — о домашнем насилии в Приморье и правах жертв на защиту

И как помогает огласка в Сети

В его практике были разные случаи  | Источник: Елена Буйвол / VLADIVOSTOK1.RUВ его практике были разные случаи  | Источник: Елена Буйвол / VLADIVOSTOK1.RU

В его практике были разные случаи

Источник:
Елена Буйвол / VLADIVOSTOK1.RU

Как рассматривают дела о домашнем насилии в России? Почему жертвам приходится добиваться возбуждения дела, когда другие называют побои «семейными разборками»? В подобных делах обыватель, не коснувшийся истории изнутри, видит только верхушку работы всей системы.

О том, как это устроено изнутри, мы поговорили с генеральным директором юридической компании «Аргумент» Дмитрием Качаном, который в основном специализируется на делах по семейному праву. Он ведет Telegram-канал «Дневник дальневосточного юриста» и признается, что огласка в определенных делах помогает добиться реакции органов правопорядка.

Источник: Елена Буйвол / VLADIVOSTOK1.RUИсточник: Елена Буйвол / VLADIVOSTOK1.RU
Источник:
Елена Буйвол / VLADIVOSTOK1.RU

— Расскажи про свою практику, что в неё входит? Кто обычно к тебе обращается?

— Моя работа началась примерно 10 лет назад, в основном это были общие вопросы, но так вышло, что дошло до семейного права. Первые дела были об определении места жительства детей и разделе имущества. Зачастую легкие истории до меня не доходили. Да и сейчас не доходят. Обычно ко мне приходят люди, которым уже все юристы или адвокаты отказывают, так как не видят перспективы в деле.

В этой отрасли я впервые столкнулся с делами о домашнем насилии. Как правило, ко мне обращаются женщины, которые хотят забрать ребенка, лишить родительских прав отца. Это, конечно, сопряжено с насилием в отношении женщины и ребенка.

Но я работаю не только с женщинами, но и с мужчинами в спорах о месте жительства детей. У меня получается сформировать свою практику так, чтобы она не была слишком однобокой. Сейчас я наблюдаю тенденцию, что суды не так категоричны при вынесении решений в пользу матерей.

— Мужчины часто сталкиваются с домашним насилием?

— Когда речь заходит о домашнем насилии в отношении мужчин, мы сталкиваемся с трудностями в сборе статистики. Эти случаи часто замалчиваются, так как в обществе мужчинам непривычно обращаться в полицию или делиться этой информацией с друзьями. Как результат, мы не можем точно знать, насколько распространено такое насилие. Но оно точно есть.

На форуме в Москве, посвященном домашнему насилию, мы пришли к выводу, что статистика по этому вопросу в отношении мужчин невозможна. Однако случаи насилия со стороны женщин в отношении мужчин в России все же встречаются. Есть дела, которые доходят до уголовного преследования и передаются в суд.

Общество априори считает, что женщина не может быть агрессором. Такая позиция может влиять на то, как следственные органы могут интерпретировать насилие в отношении мужчины. Есть уголовные статьи, которые не подразумевают преступника-женщину, например 131 УК РФ. В этом случае обвиняемым/преступником может быть только мужчина.

— С чем они обращаются: какое-то преследование или запугивание?

— Я для себя определил, что домашнее насилие — это не только физическое воздействие. Это регулярные оскорбления, унижения и сексуализированное насилие. Когда мужчина приходит домой на 10 минут позже, а женщина уже со скалкой наготове, это тоже, можно сказать, элемент домашнего насилия. О таких вещах мужчины не говорят открыто.

Как, например, и подростки-мальчики, тоже скрывают факты насилия над ними. А ведь примеры в России есть. Но если провести собственную аналитику, в СМИ попадает большое количество информации о насилии над девочками, а над мальчиками, последнее, что я помню, это ситуация в Санкт-Петербурге. Хотя там ситуация неоднозначная.

Но недавно в Приморском крае произошел случай, когда подросток зарезал своего отца. И парень объяснил свой поступок тем, что мужчина издевался над близкими. Это тоже, можно сказать, домашнее насилие.

В моей практике портрет жертвы домашнего насилия — это, как правило, женщина со сложной судьбой. Она может быть из неполной семьи, где видела, как её мать подвергалась насилию со стороны мужчины, возможно, отчима. Такая картина мира ей в итоге кажется нормальной.

Сегодня мы можем открыто говорить о домашнем насилии. Даже из маленького канала на 20 человек информация может попасть в медиа. У человека сегодня, независимо от пола, есть много возможностей, чтобы привлечь внимание к этой проблеме. Однако помощи все еще недостаточно.

— Как в случае с подростками действует защита?

— Сразу скажу, я не адвокат, но иногда сотрудничаю с ними. Важно помнить, что каждое уголовное дело уникально. Мотивы преступлений могут быть разными, даже если дела похожи. Например, в случае с подростками, которых подстрекают к противоправным действиям, таким как насилие, важно учитывать индивидуальные обстоятельства.

Вспомним историю сестер Хачатурян. Сейчас дело все еще находится на стадии доследования. Однако благодаря усилиям адвокатов отца признали виновным в ряде эпизодов. Это может стать важным аргументом в пользу сестер. По словам одного из адвокатов, они работают над тем, чтобы дело было квалифицировано как самооборона.

Такие вещи есть и не только в делах о подростках: в этом году в Приморье оправдали женщину, которая убила сожителя, защищаясь от нападения. Краевой суд оставил приговор в силе, признав, что она действовала в рамках самообороны. Это положительная тенденция, которая показывает, что суды стали более гибкими и не всегда следуют формальному подходу к закону.

Юрист имеет право представлять в суде граждан, организации или потерпевших, но не может быть защитником подозреваемого или обвиняемого по уголовному делу. Адвокат же имеет исключительное право защищать человека в уголовном процессе.

— Почему сложно оценить масштаб домашнего насилия в Приморье?

— В России нет официальной статистики именно по таким делам. Хотя мы можем отнести к этой теме, например, статью за побои. За них предусмотрена не только административная, но и уголовная ответственность. Статья 117 Уголовного кодекса касается истязаний. К домашнему насилию можно также отнести статьи о принуждении к действиям сексуального характера, включая изнасилование. Ведь помимо физического насилия в быту может происходить и сексуализированное.

— За 10 лет практики какие были самые необычные или сложные дела?

— Мне приходилось сталкиваться с разными ситуациями. Например, когда я брал дела, а потом, узнав подробности, ночами плохо спал, терзаясь морально-этическими вопросами. Один из таких случаев связан с делом об определении места жительства ребенка с отцом. Там была девочка, чья мама оказалась в сложной жизненной ситуации. После развода она начала вести себя странно. Я не говорю о злоупотреблении алкоголем или наркотиками, но ее поведение вызывало вопросы.

Девочка явно тянулась к отцу, и все экспертизы это подтвердили. Однако через три года рассмотрения дела ситуация изменилась. Повторная экспертиза показала неопределенность в привязанности ребенка. Девочка росла, и присутствие матери было более важным для нее. На тот момент я не знал, что отец ограничивает общение дочери с матерью, а оказалось, что настраивал ее против мамы.

Когда женщина нашла адвоката, в ходе судебного производства выяснилось, что ее единственным способом общения с ребенком были письма, переданные через учителей. И ответное письмо дочери. Но когда об этом узнал отец, то забирал у ребенка ручку. Эта история оставила у меня неприятный осадок.

— А пугающие?

— Я ранее сотрудничал с фондами, посвященными помощи людям, которые попали в сложную ситуацию, и продолжаю сотрудничать. И одна из самых, наверное, шокирующих для меня была история с многодетной семьей. Мы добились возбуждения уголовного дела и довели его до суда по 117-й статье в отношении отца, который истязал семерых детей. Настолько изощренные были эти истязания, что я был в шоке. Он мог накалить вилку докрасна и заставить мать прижигать ей детей.

— Есть фонды со своей базой юристов, психологов и других специалистов?

— В Приморском крае очень мало фондов, специализирующихся на помощи жертвам домашнего насилия. Тот, с которым я сотрудничал, занимается вопросами сохранения детей в семье. Они предоставляют помощь, необходимую для возврата детей из реабилитационных центров, либо по восстановлению в родительских правах. Но их основная цель — не борьба с домашним насилием. Фонд называется «Владмама».

Они подключаются к ситуации, анализируют её и, если возможно, помогают с бытовыми вопросами или устраняют нарушения. Однако целенаправленных фондов по борьбе с домашним насилием у нас нет. Один из таких закрылся по неизвестной мне причине. Есть один кризисный центр «Живая надежда». Но я скептически отношусь к его работе. У них есть штатный юрист и психологи, но они не всегда могут довести ситуацию до конца. Возможно, из-за недостатка ресурсов.

Создание, например, собственного фонда требует больших затрат. Нужна либо полностью благотворительная работа, но на такой основе невозможно построить эффективную помощь, либо нужны деньги и привлечение сторонних специалистов. Не все готовы работать бесплатно, но есть те, кто готов пойти на уступки в финансовом плане. Например, и я знаю, что некоторые коллеги тоже так делают, сам иногда беру дела бесплатно, если понимаю, что ни один фонд не возьмется за них. А у меня есть возможность помочь. Сейчас у меня четыре таких дела, но всю работу я бесплатно не могу выполнять.

— Существует мнение, что жертв насилия не воспринимают серьезно, потому что они забирают заявление обратно или позже отказываются от своих слов. Как это выглядит на самом деле?

— Это касается не только темы насилия. У нас есть системная проблема: правоохранительные органы страдают из-за нехватки кадров. Недавно ко мне обратился человек, который стал жертвой мошенничества. Он поехал в надеждинскую полицию, но там ему сказали: «Идите в суд». Я проконсультировал его, и мы вместе подали заявление во Владивостоке. Его приняли без вопросов.

То же самое происходит и с делами о домашнем насилии. Сотрудники полиции часто говорят: «Это ваши семейные разборки, зачем вы пришли? Зачем вы хотите писать заявление? Вы же потом его заберете». И часто так и происходит.

У меня есть знакомый участковый, мы обсуждаем эту тему. Он говорит, что примет заявление, да, полиция может задержать потенциального агрессора для выяснения обстоятельств. Но потом-то он вернется, будет злым и, возможно, снова побьет пострадавшую или будет угрожать, чтобы она забрала заявление. Ради собственной безопасности она придет и напишет отказ, сказав, что они помирились. А дело еще не будет возбуждено. Как результат, хода заявлению не будет.

Чтобы возбудить дело, нужно опросить пострадавшую и подозреваемого, затребовать медицинские документы и отправить их на экспертизу. Полиция не может сразу возбудить дело по тяжкому вреду здоровью, а потом переквалифицировать его в более легкое преступление. Нужны основания. Формально они могут это сделать, но, видимо, не умеют. Или есть какие-то административные барьеры, которые не позволяют им так поступать.

Они возбуждают дело только после экспертизы, которая может длиться до 90 дней. Когда-то меньше, но если лечение долгое, то экспертиза может занять больше времени. Полиции еще нужно отчитываться перед прокуратурой. И потом может быть депремирование из-за того, что, допустим, следователь не успевает провести процессуальные действия.

В прошлом году начальник УМВД отчитывался, что есть общий дефицит кадров. Кому расследовать дела? Кому ловить? Основная причина недокомплекта — низкие зарплаты. Пока мы не отладим систему правоохранительных органов, у нас ничего не изменится.

По озвученным в марте 2026 года данным общий показатель недокомплекта составлял 30,5%. Отдельные показатели для ППС, следствия и уголовного розыска — 56%, 35% и 33%.

— Бывало ли, что ты чувствовал: клиент что-то недоговаривает?

— С опытом приходит понимание, но не всегда легко распознать, что происходит. Мой главный принцип — не навредить ребенку. Я сам родитель, но иногда сложно выявить реальную картину в ситуации. Был случай, когда ко мне обратился человек и сказал, что бывшая жена написала на него заявление в Следственный комитет о сексуальных домогательствах в отношении ребенка. Они в разводе, общий ребенок живет с матерью, но и с отцом у них хорошие отношения.

Он рассказал мне красивую историю о том, как они вместе с ребенком и общей компанией съездили в деревню в частный дом. Ребенку там очень понравилось, и он захотел поехать туда снова. Мать, вероятно, решила, по его словам, что он пытался манипулировать ребенком, и написала заявление о сексуальных домогательствах.

Учитывая, что это вопрос защиты, я предложил ему встретиться с адвокатом. История казалась правдоподобной, но что-то в ней не складывалось. Адвокат начал разбираться в ситуации, съездил в СК. Когда они закончили этап работы, коллега рассказал мне, что ребенка опрашивали по видеозаписи, провели полиграф и психиатрическую экспертизу. Было установлено, что имели место какие-то домогательства. Хотя история была красивая. Можно сказать — правдоподобная.

— А бывают обратные ситуации?

— Коллега защищал человека, обвиняемого в сексуальных действиях в отношении несовершеннолетнего. Он проиграл дело, но до сих пор считает обвинения безосновательными. Родители ребенка развелись, и дочка осталась с отцом, ей было, кажется, 4 года. Мать пропала из их жизни на 1,5 года. Затем объявилась и сообщила, что отец плохо обращается с ребенком.

Женщине показалось, что у дочери в интимной зоне есть покраснения. Она решила, что это произошло из-за действий отца. Написала заявление, и отца арестовали. Сейчас он находится в тюрьме.

Детей такого возраста можно опрашивать и допрашивать, но не напрямую. Это происходит через психолога, потому что ребенок не может дать четкий ответ. Известно, что дочь отрицала обвинения. Обвинения были выстроены исключительно на показаниях матери и бабушки ребенка. Ни одна экспертиза не доказала каких-либо противоправных действий отца.

Источник: Елена Буйвол / VLADIVOSTOK1.RUИсточник: Елена Буйвол / VLADIVOSTOK1.RU
Источник:
Елена Буйвол / VLADIVOSTOK1.RU

— Влияет ли на отношение полиции к заявлению то, что предполагаемый агрессор — член семьи?

— Да, есть такое. Если произошел семейный конфликт, то это считается внутренними разборками. Например, в ситуации с отцом, который истязал семерых детей, полиция не реагировала на неоднократные обращения. Мы сначала хотели просто лишить его родительских прав и взыскать алименты на всех детей. Вообще этот человек познакомился с женой, когда ей было около 13 лет. Первый ребенок родился, когда ей было 14. В итоге у нее семеро детей, практически погодок.

Она часто подвергалась домашнему насилию. В какой-то момент мать и дети оказались в фонде «Живая надежда», и они смогли только предоставить жилье. Они, конечно, помогли составить заявление о насилии, но результатов это не дало. Когда я включился в процесс, общими усилиями дело уже дошло до Следственного комитета. Оказалось, что ранее уже было четыре обращения в полицию и по четырем заявлениям был отказ в возбуждении уголовного дела.

Когда ситуация стала публичной, на мужчину сразу составили семь протоколов и привлекли к ответственности без нашего участия. При этом отец на комиссиях выглядел как человек, который хочет общаться с детьми, а фонды его в правах ограничивают.

Благодаря следователям Следственного комитета было возбуждено дело по статье 117 УК РФ (устанавливает ответственность за истязание — причинение физических или психических страданий путем систематического нанесения побоев либо иными насильственными действиями). Было сложно доказать систематичность, учитывая давность, и доказательная база была основана на словах детей. Но из-за педагогической запущенности детям было трудно последовательно рассказывать о произошедшем.

Например, они не понимали разницу в месяцах, во времени года. Тут сильно помог следователь, он восстановил хронологию. Мы в итоге доказали все факты, дело ушло в суд, но до приговора дело не дошло, потому что человек ушёл на СВО.

— Огласка в СМИ помогает в таких делах? Или всё-таки стоит ограничить информационное поле от подробностей дел о домашнем насилии?

— Да, это действительно помогает. Однако не все ситуации однозначны. Не всегда Telegram-каналы и СМИ могут дать объективную картину. У меня тоже есть Telegram-канал. Если у меня есть эксклюзивный контент, я всегда перепроверяю информацию. Изучаю документы и факты. Это особенно важно, когда речь идет о таких чувствительных темах, как домашнее насилие.

К сожалению, иногда Telegram-каналы и масс-медиа могут использоваться для распространения ложной информации или выражения обиды. Надо помнить, что есть статья о клевете. Но в реальных кейсах публичность может быть очень полезной. Темы, связанные с домашним насилием, всегда вызывают общественный интерес.

Если тему подхватывают СМИ и она попадает в поле зрения прокуратуры, это усиливает надзор над процессуальностью и зачастую помогает предотвратить возможные нарушения. Если заявление о домашнем насилии принято, полиция или Следственный комитет обязаны его рассмотреть. Хотя иногда бывают отказы.

— Твой Telegram-канал — это какой-то способ рассказать истории или есть более глобальная цель?

— Изначально я создал его как шутку. Выкладывал туда картинки, писал какие-то посты. Сейчас стараюсь создавать более профессиональный контент. Изначально цель — привлечение клиентов. Но потом я понял, что такой формат неинтересен, и стал комментировать различные ситуации.

Во время пандемии я изменил концепцию: теперь контент должен быть полезен не только людям, но и юристам, которые ведут резонансные дела. Например, я осветил ситуацию с адвокатом Береговским, у которого диагностировали болезнь Паркинсона. Сначала его поместили в СИЗО, потом перевели под домашний арест. Я опубликовал информацию, которую он мне предоставил, и ему сменили меру на запрет определенных действий. Теперь он может свободно передвигаться. Помогла ли публикация? Не знаю.

Также пишу о случаях домашнего насилия. Пока это только мои истории. Например, сейчас мы защищаем интересы женщины, которую бывший сожитель подвергал домашнему насилию. Он её все еще преследует. Подопечная утверждает, что он её бил, и ребенок это подтверждает. Хотя следствие еще не установило факт насилия, мы подали заявление в органы. Ответа нет. Сейчас мы пытаемся реанимировать дело, возобновить расследование.

Уже второй год идет дело об определении места жительства ребенка. Эксперты установили, что у него нет привязанности к отцу. В принципе, мужчина не борется за проживание с ребенком, но настаивает на общении с ним без присутствия матери. Но не учитывается, что ребенок в истерику впадает при одном слове «папа». При этом экспертиза устанавливает, что ребенок сильно негативно относится к нему и видел, как тот бил маму.

— Можно ли без конкретных доказательств добиться передачи дела в суд? Как доказать, что месяц назад меня избили? У меня уже нет ни выписок из поликлиники, ничего. Есть ли у меня шанс?

— К сожалению, почти невозможно. В случае побоев важно зафиксировать их сразу же. Однако это не всегда легко сделать. Если сложно доказать вину, то лучше уйти.

Все мы когда-нибудь летали на самолете и слышали инструкции по использованию кислородной маски. Ее нужно сначала надеть на себя, а затем на ребенка. Аналогично следует поступать и в других ситуациях: прежде всего нужно заботиться о собственной безопасности.

За ребенка всегда можно побороться в суде. Конечно, если есть возможность убежать с ребенком, лучше так. Но если речь о вашей жизни, надо ее спасать в первую очередь.

— Что обязательно нужно взять с собой?

— Многие называют это «тревожным чемоданчиком», но я предпочитаю называть списком необходимого: паспорт, свидетельство о рождении и деньги. Если у вас есть возможность быстро уехать к родственникам или друзьям, лучше всего сделать это и прекратить общение.

Можно даже написать, что вы будете решать вопрос в рамках закона, и больше не общаться. Тиран, как правило, злится и начинает психологически атаковать жертву. Самый сложный этап — просто уйти — часто не реализуем не только потому, что нет друзей, ресурсов. Это чисто психологическая история. Женщины думают: как быть, если ребенок останется без отца? Он, конечно, плохой человек, но отец-то хороший.

Бывают и другие ситуации. Например, человек выстроил жизнь моей подопечной так, что она потеряла всех друзей, работала у него. Все деньги проходили через него, но он не платил ей зарплату, а называл финансы общими. У женщины ребенок с проблемами по здоровью. Куда она могла уйти?

Она звонила маме, но те, кто старой закалки, часто говорят: «Стерпится — слюбится». Ну, она и ждала до определенного момента, пока он не избил ее ногами в Америке, где ребенок проходил лечение.

Сейчас она ушла, но не может работать из-за того, что ребёнок стал инвалидом. Она живет на пособие, которое не может дать полную финансовую опору. Ребенку всё равно нужна помощь и уход. Суды идут уже два года, у мужчины хороший адвокат. В последний раз он выступил с речью, и я подумал: «Верю».

— Если у пострадавшей нет сильного юриста, ее шансы выиграть дело меньше?

— Да. И наоборот, если потерпевшую представляет сильный юрист, то тирану сложнее в чем-либо убедить суд.

— Как сейчас живет женщина, которую преследует бывший муж?

— Да. Я публиковал у себя в канале информацию о том, что отец отправлял в частную школу, где учится ребенок, знакомых. Хотел узнать, где ребенок, как он себя ведет. Спасибо директору, которая знает законы и не разглашает информацию третьим лицам. Мне непонятно: нужно быть очень странным человеком, чтобы не приезжать самому. Ведь отцу не имеют права отказать в предоставлении информации.

— А есть какой-то запрет на приближение или другая мера, как, скажем, в США?

— В США есть возможность получить судебное предписание. Однако на стадии доследственных мероприятий в нашей стране это невозможно. Мы можем получить такое предписание только по мере пресечения. Когда начинается уголовное дело, следствие должно выбрать: домашний арест, подписку о невыезде, следственный изолятор или запрет на совершение определенных действий.

Но возникает вопрос: кто будет контролировать соблюдение этих мер? Формально у нас есть возможность установить запрет на приближение на 500 метров, но что будет, если человек нарушит этот запрет?

Статья 105.1 УПК РФ предусматривает запрет определенных действий как меру пресечения. Но это не аналог универсального охранного ордера, доступного по одному обращению пострадавшего.

— Получается, что фактически у жертвы нет никакой меры защиты, пока нападавшего не отправят в СИЗО?

— Если человеку избрали меру пресечения в виде запрета на приближение, это не гарантирует безопасность. Нет уверенности, что он не подойдёт ближе. Но в противном случае это может усугубить его положение. Если же вы самостоятельно зафиксировали, что человек нарушил запрет, и, к счастью, ничего не произошло, можно подать заявление на пересмотр меры пресечения. В результате ее могут изменить на более строгую. То есть, с запретом на приближение он не сразу отправится в СИЗО. Скорее всего, его отправят под домашний арест, что также является мерой безопасности.

Этот инструмент относительно новый, и ещё пока нет понимания, как контролировать мелкие факты нарушений. Почему в Америке это есть? Потому что у них система права другая — всё доказывается в суде. У нас до суда доходят доказанные вещи.

— Было такое, что судья в итоге принимал странные или неожиданные решения из-за выступлений сторон?

— Самое необычное решение было в деле, где ребенка должны были определить к матери. Она отмечала, что бывший муж причастен к употреблению и распространению наркотиков, но это не доказано. Так что фактически ничего не мешало судье определить место жительства ребенка с мужчиной. Он с самого начала боролся за то, чтобы ребенок жил с ним.

Потом его позиция изменилась, и он заявил, что хочет просто общаться. Чтобы минимизировать срок общения, на протяжении года мы тщательно готовились к заседаниям, анализировали каждую букву и предложение.

В итоге суд вынес странное решение. Ребенка оставили с мамой, а порядок общения был установлен один раз в месяц на 2 часа. Это, конечно, победа, но почему именно так? Решение приняли только на основе прений сторон. Апелляционная инстанция тоже решение оставила в силе.

Было еще одно дело, я присоединился к нему только на этапе апелляции, но видел материалы первой инстанции. Тогда дело рассматривалось без адвокатов, и родители сами представляли свои интересы. Они были в браке, старшей дочери около 12 лет, ее отец забрал и отвез к своим родителям в Иркутск, когда женщина была в больнице после родов.

— А это не считается похищением?

— Нет, он не лишён родительских прав. Он просто передал ребёнка бабушке и дедушке и вернулся к своей жизни. У него родился второй ребёнок. В какой-то момент отношения с женщиной разладились. Тогда и начались проблемы с возвращением дочери матери.

Она пыталась общаться с девочкой, но ей это не удавалось. Брат мужа при любой попытке ограничивал их в общении и даже выбросил сим-карту и телефон, которые она купила для дочери. В результате между ними произошёл конфликт, в котором брат мужа избил женщину. С тех пор прошло два года, и они продолжают судиться. Суд первой инстанции принял решение, что, учитывая сложившийся быт ребенка, старшую дочь следует оставить с отцом. Младшего ребенка также передали отцу.

Суд назначил психолого-педагогическую экспертизу для определения степени привязанности обоих детей к родителям. Отец согласился финансировать ее, но через три месяца выяснилось, что он не может этого сделать. Тогда мужчина предложил назначить экспертизу в другой организации, которая была дешевле, но частная и, возможно, имела заинтересованность в определенных выводах.

Результаты экспертизы показали, что старшая дочь не привязана к матери, а младшему ребенку будет лучше с отцом. Однако есть много фактов, которые опровергают эти выводы: старшая дочь звонила маме и нарисовала ее портрет на День матери. Регулярно в телефонных разговорах и по видеосвязи она выражала желание жить с ней и проводить больше времени. Ребенку тяжело в этой ситуации, и родители не понимают этого.

Недавно прошла апелляция — решение изменили, дети с женщиной. Но остается все-таки вопрос, чем руководствовалась первая инстанция.

— Есть случаи, когда люди собирают всю информацию и доказательства сами. Но на моем опыте даже с очевидными фактами преступления в возбуждении дела отказывают. Тут можно что-то сделать?

— В подобных ситуациях следует обратиться в прокуратуру. Если все доказательства собраны и заявление принято, но в возбуждении дела отказано, это неправомерно. В таком случае можно обжаловать отказ у руководителя отдела полиции или в прокуратуре.

В России также можно подать жалобу в порядке статьи 125 Уголовно-процессуального кодекса РФ. Это особенно важно в случаях домашнего насилия, когда дело не возбуждается или расследование не проводится, а действия сотрудников следственных органов оспариваются.

— Можно сохранить переписки, аудио- и видеозаписи, снять побои, всё это запротоколировать и идти в полицию?

— Это не то что «если можно», это нужно делать. Самое первое — скриншотить всё. Поступило — сразу заскриншотить. Мы знаем, что в Telegram, WhatsApp и других мессенджерах удаляются сообщения. Аудиофайлы рекомендуется сохранять, желательно в облаке. С Яндексом есть сложности, но на Mail или на жесткий диск — тоже неплохой вариант. Важно быть готовым предоставить эти файлы, если потребуется.

Сейчас в обществе сложилась такая ситуация, что необходимо сохранять любую важную информацию. Это касается и переписки с правоохранительными органами. Например, если вы общаетесь с участковым или следователем, не всегда есть возможность оперативно предоставить им нужные данные. Вы можете быть на выезде, заболеть или находиться в отпуске. В таких случаях вам приходится отправлять жалобы в прокуратуру.

Одна клиентка полгода пыталась выяснить, как продвигается дело, но участковый постоянно находил причины: «Я в отпуске», «Я болею», «Я на выезде». В итоге сроки давности прошли, и дело, вероятно, будет закрыто. Кто виноват в этой истории?

— Бывает так, что человек приходит и сразу говорит: «Я плохой, но мне нужно хотя бы минимум выиграть или не сесть». Есть моральная разница в их защите?

— Повторюсь, я не адвокат. Моя работа связана с гражданским судопроизводством либо в уголовной плоскости — представление интересов потерпевших. Ко мне иногда обращаются люди, которые честно говорят о своих проблемах и спрашивают, сколько денег потребуется для их решения. Здесь все зависит от категории дела. Если речь идет, например, об отчуждении имущества у пожилой женщины за долги — я не буду таким делом заниматься.

— В какой момент может стереться грань и человеку становится все равно, кого защищать?

— Всё зависит от того, откуда человек пришёл — из правоохранительных или надзорных органов или после института. Чаще всего адвокатами становятся бывшие следователи. Они хорошо понимают следственную работу изнутри, но есть примеры, когда хорошие адвокаты не работали в следственных органах, а начинают свою карьеру в адвокатуре.

Некоторые защищают людей, обвиняемых в наркотиках. Но я не помню ни одного случая, чтобы адвокат по своей воле защищал человека, который, как известно, целенаправленно совершил изнасилование. Обычно это дела с неоднозначными обстоятельствами: когда непонятно, было ли изнасилование на самом деле.

В 2022 году я представлял интересы потерпевших девочек в громком деле о стендапере из Владивостока. Это было странное дело, неоднозначное, и с другой стороны защиты был мой коллега, знакомый. На вопрос «Почему?» ответил, что если бы было понимание, что человек целенаправленно совершил преступление, то не стал бы его защищать. А так… Я не припомню таких случаев, чтобы кто-то жаждал представлять интересы очевидных преступников.

— А кто защищает насильников?

— Как правило, это адвокаты по назначению от государства, но, на мой взгляд, их работа не всегда эффективна. Например, есть высококлассный адвокат, который был судьей и прокурором. У него немного клиентов, и он не гонится за деньгами. Ему уже за 60. Ему нравится работать по назначению, но следователи его не любят. Дело может затянуться и не дойти до суда. В силу, например, недоказанности вины.

Есть адвокаты, которые говорят: «Я просто разъясню ситуацию, если клиент задаст вопрос, я отвечу, но лезть в дело не буду. Мне за это не платят». Я считаю, что такое отношение недопустимо. Институт бесплатной адвокатуры, возможно, изжил себя в этом аспекте. Либо нужно повышать суммы вознаграждений, потому что сейчас за один судный день, по моим данным, адвокат получает около 3500 рублей, а это, возможно, и ночная работа 8 часов, очевидно, что за эти деньги не очень интересно.

Знаю, что есть некоторые адвокаты, которые могут говорить: «Как бесплатный адвокат я ничего не могу сделать, но если подпишем соглашение, то я могу сделать больше и всё будет хорошо». Человек часто не понимает, как всё устроено, и соглашается. А если у него нет денег? То какая защита будет?

— На твой взгляд, могут ли СМИ, юристы, адвокаты, психологи и сами бывшие жертвы создать что-то вроде реестра специалистов и что для этого нужно?

— Для начала нужны инициативные люди, готовые оказывать помощь. Если речь идет о психологической помощи, у соцзащиты есть хорошие инструменты бесплатной психологической поддержки. Но если человек столкнулся с проблемой и нуждается в юридической помощи, таких фондов и организаций у нас нет. Есть отдельные, которые могут дать общие рекомендации.

Я сотрудничаю с одним московским фондом, они могут меня проконсультировать и, возможно, выделить средства на ведение дела, чтобы для человека это было бесплатно, а для меня — компенсация расходов на бензин и печать. Но единой базы таких организаций нет. Я часто думаю о создании фонда или некоммерческой организации для жертв домашнего насилия, но это требует инвестиций. Никому это не интересно.

Даже без учета помещения любая структура должна быть самоокупаемой. Речь не идет о прибыли. Речь идет о компенсации каких-либо расходов. В московских районах есть кризисные центры, где можно проработать маршрут для побега от тирана. Общение с агрессором ограничивают и помогают выбраться из сложившихся обстоятельств. У нас прямо такого нет.

— Увеличилось ли количество жертв домашнего насилия за последние 5 лет? Сейчас в медиа стало больше людей, которые говорят об этой проблеме.

— Да, это действительно так. Был в твоем списке вопрос: «Не кажется ли, что в Приморье дел по домашнему насилию меньше, чем в Центральной России?». В Москве и Санкт-Петербурге много случаев расчленения и домашнего насилия. Почему? Сложно сказать. Культурные столицы всегда говорили об этом. Раньше газеты, например «Комсомольская правда», часто писали о таких случаях.

Сейчас олдскульная журналистика не хочет освещать эту тему. Поэтому всё уходит в Telegram-каналы. Иногда это делается не случайно, а чтобы достичь определенного результата. Я думаю, что в Приморье домашнее насилие было, есть и будет. Особенно в деревнях. Просто мы об этом не знаем. Но изменилось время: люди рассказывают о таких случаях и не боятся говорить об этом.

Третий момент — общественное порицание. Раньше говорили, что женщина сама виновата. Сейчас люди стали менее осуждающими и чаще встают на защиту.

ПО ТЕМЕ
Лайк
TYPE_LIKE0
Смех
TYPE_HAPPY0
Удивление
TYPE_SURPRISED0
Гнев
TYPE_ANGRY0
Печаль
TYPE_SAD0
Увидели опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии
0
Пока нет ни одного комментария.
Начните обсуждение первым!
Гость
ТОП 5
Рекомендуем

На информационном ресурсе применяются cookie-файлы. Оставаясь на сайте, вы подтверждаете свое согласие на их использование.