«Мигранты приезжают работать, а не создавать проблемы». Разговор с министром о мифах и реальности миграции в Приморье

Много лет миграционные проблемы в Приморье оставались без должного внимания. Сегодня ситуация меняется: миграционный поток пытаются взять под контроль, помогают мигрантам адаптироваться и социализироваться в регионе, а также борются с серыми диаспорами, наживающимися на приезжих.

В начале этого года в Приморье было создано агентство миграционной политики. В интервью с его руководителем Михаилом Сорокиным мы обсудили вопросы нелегальной миграции, преступности и нагрузок на социальную инфраструктуру — школы, детские сады и медицину. Также затронули, почему Россия уже не на первом месте среди стран, куда стремятся трудовые мигранты из Средней Азии и какие направления они теперь выбирают.

— Чем занимается Агентство миграционной политики Приморского края и какие ключевые проблемы в этой сфере вы считаете самыми актуальными?

— В сфере миграционной политики сегодня действительно много проблем. Это одна из самых горячих тем, вызывающих общественное беспокойство, часто — недовольство. Миграционные вопросы так или иначе затрагивают все сферы жизни — политическую, экономическую, финансовую, социальную.

Если говорить про Приморский край, ситуация у нас в целом не сильно отличается от общей по России, но региональные особенности, конечно, есть. Проблем достаточно, но я всегда выделяю две ключевые: нехватку трудовых ресурсов и квалифицированных кадров, а также нелегальную миграцию.

Почему именно эти две? Потому что, устранив хотя бы одну, можно значительно снизить влияние других, в первую очередь — социальных и экономических проблем. Все они так или иначе вытекают из этих двух.

Чтобы найти баланс и начать системную работу, по инициативе губернатора была предложена идея создания Агентства миграционной политики — структуры, которая координировала бы работу всех институтов, связанных с миграционной повесткой. Это не орган, оформляющий мигрантов, оказывающий им услуги и так далее, — этим занимается МВД. У нас нет задачи напрямую привлекать кадры, как это делают профильные министерства. Наша задача — координация, организация взаимодействия между ведомствами, работодателями и самими трудовыми ресурсами.

Начнем с первой — нехватки трудовых ресурсов. Тут мнения разделяются. Есть точка зрения, что Россия способна справиться своими силами, без привлечения мигрантов. Звучат упреки: почему не обеспечиваем занятость для собственных граждан? Я, как человек, работающий в этой сфере, могу сказать: ситуация серьезная. Исследования это подтверждают. Да, можно услышать популистские заявления, но если опираться на профессиональный анализ, становится ясно: без миграции мы не справимся.

Вот пример: на Петербургском экономическом форуме озвучивалось, что до 2030 года стране потребуется свыше миллиона трудовых мигрантов для поддержания экономического роста. Трудовые ресурсы — это такой же базовый ресурс, как финансовый или сырьевой. Без него невозможно развивать экономику.

Если говорить о Приморском крае: по данным на 1 мая этого года, в регионе — 48 тысяч открытых вакансий, из них 32 тысячи — рабочие специальности. Только в строительстве требуется 9600 человек, в лесной отрасли — 5900, в обрабатывающей промышленности — 9600, в транспортной сфере — 3800. При этом на учете как безработные стоят всего около 4000 человек — это примерно 2% трудоспособного населения карая. И это еще неполная картина: не все работодатели официально размещают вакансии, значит, реальный дефицит еще выше.

Сейчас в экономике наблюдается некоторая стабилизация, появляется финансирование, запускаются проекты. Если рост продолжится, кадровый дефицит будет только усиливаться.

На рынок труда региона влияет целый комплекс объективных демографических факторов: снижение рождаемости, естественная убыль населения, миграционный отток. Эти тенденции сказываются на доступности рабочей силы. В таких условиях привлечение трудовых мигрантов становится необходимым условием для стабильного функционирования и дальнейшего развития экономики, в том числе Приморского края.

Юг России в этом плане в более выигрышной позиции. На Дальнем Востоке — другая ситуация, особенно в Сибири. Даже среди субъектов ДФО ситуация разная: например, в Амурской области упор на сельское хозяйство, а у нас в Приморье — крупные стройки, промышленные зоны, ТОРы, особые экономические проекты. Всё это требует людей — и чем дальше, тем больше.

— Правда ли, что мигрантам платят значительно меньше и именно поэтому они так востребованы? Если бы зарплаты были на уровне, возможно, эти рабочие места заняли бы российские граждане?

— Это одно из распространенных мнений: что работодатели привлекают мигрантов исключительно ради дешевой рабочей силы. Но, по моему опыту и на основании общения с самими работодателями, могу с уверенностью сказать: это не соответствует действительности.

Приведу пример. Компания «Доброфлот» или, например, агрофирма «Лотос», которая выращивает овощи и фрукты в теплицах. Работа тяжелая. Приморцы туда приходят, пробуют — и уходят. Говорят, что условия не устраивают. Люди не готовы к такой нагрузке.

Сейчас у многих другое представление о занятости: все хотят стать блогерами или работать удаленно. А тяжелый физический труд всё меньше востребован среди местного населения. Поэтому такая ситуация складывается объективно. И по прогнозам, до 2030 года потребность в трудовых мигрантах в стране, и в частности в Приморском крае, будет только расти. Причем, скорее всего, даже усиливаться после 2030 года — из-за демографических и экономических факторов.

— Существует мнение, что в условиях непростого времени — когда идет СВО, прошла мобилизация, экономика испытывает серьезное давление — мы сами отпугиваем мигрантов. Сложные процедуры, высокая неопределенность. Например, человек прилетает во Владивосток, тратит деньги на билет, а останется ли он — непонятно. Плюс запреты на работу по патентам, необходимость сдавать экзамен по русскому языку детям. Всё это, по мнению ряда экспертов, формирует отпугивающую среду. Согласны ли вы с этим?

— Я бы с этим утверждением полностью не согласился. Вы затронули сразу несколько разных направлений, и их важно разделять. Есть иностранные граждане, которые приезжают работать, и есть те, кто едет с целью переселения и хочет получить гражданство. Это разные категории. Хотя некоторые мигранты действительно привозят с собой семьи, устраивают детей в школы — но всё же основная масса трудовых мигрантов приезжает именно работать.

До недавнего времени, кстати, дети мигрантов могли пойти в школу без экзамена по русскому языку — это, в свою очередь, создавало нагрузку на систему образования и вызывало недовольство среди местного населения. Особенно когда дети совсем не владеют русским языком. Но это уже социальный вопрос.

Теперь о трудовой миграции. На сегодня из Узбекистана в Приморье летает уже четыре рейса в неделю — раньше было два. Это говорит о том, что интерес к региону сохраняется. Но чтобы понимать, откуда возникают сложности, нужно объяснить, какие вообще существуют типы въезда и на чем ломается система.

Условно мигрантов можно разделить на три категории:

1.  Граждане стран ЕАЭС (Армения, Казахстан, Беларусь, Кыргызстан), которые могут без визы въезжать в Россию и устраиваться на работу, просто встав на миграционный учет и заключив трудовой договор с работодателем. Всё просто и прозрачно.
   

2.  Граждане стран с визовым режимом. Это, как правило, дальнее зарубежье: Китай, Вьетнам, Индия, Бангладеш. Их трудоустройство проходит по жестко зарегламентированной процедуре: нужна квота, защита вакансии, прохождение всех этапов согласования.

   Например, мы рассматриваем заявки на уровне субъекта — отраслевые министерства и наше агентство. Квоты ограничены: для строительной отрасли допустимая доля от штатной численности — не более 80%, для лесной — не более 50%. Иногда возникают споры: допустим, просят 30 тайских массажистов. Минтруд говорит: «Замените российскими гражданами». Но очевидно, что тайский массаж — это специфическая квалификация, и его невозможно заменить кем-то другим. То же самое касается китайской или вьетнамской кухни. Здесь нужен баланс и здравый смысл.
   

3. Безвизовые страны — это в первую очередь СНГ и бывшие союзные республики, не входящие в ЕАЭС, в частности Узбекистан. Именно здесь кроется главная проблема. Люди прилетают на свой страх и риск, не имея договоренностей с работодателем. Их встречают земляки, представители диаспор, и часто, к сожалению, — мошенники. Это известный термин — Луговая. Люди платят деньги за помощь, получают фальшивые документы, попадают в серые схемы. Затем их задерживают с недействительными бумагами — и они просто исчезают из официального поля, попадая в нелегальный сегмент.

Поэтому да, можно сказать, что определенные сложности и бюрократия мешают, заставляют их идти на Луговую. Но сейчас речь идет не о «сознательном отпугивании», а о необходимости навести порядок в системе и разграничить организованный въезд и стихийный поток, который потом приводит к теневой занятости и социальной напряженности.

— Расскажите подробнее, что такое Луговая. Речь о самой Луговой площади во Владивостоке? Там действительно базируются нелегальные структуры?

— Да, речь именно о Луговой. Там находится пешеходный переход, где расположены небольшие офисы и конторы, формально они могут быть зарегистрированы как официальные; занимаются, например, посреднической деятельностью: помогают с оформлением документов. Но по сути именно там сосредоточена вся «серая кухня» посредников по миграционным услугам. Это точка притяжения для теневого рынка. Кстати, не так давно там были задержания, и они происходят регулярно. Но, честно говоря, полностью побороть эту систему невозможно, если не создать альтернативу, о которой я уже упоминал: организованный, прозрачный сервис для мигрантов.

— Как вы оцениваете уровень коррупции в этой сфере? Насколько она влияет на оформление документов и нелегальную миграцию?

— Коррупция, безусловно, есть. Оценить ее масштаб сложно, но рынок миграционных услуг колоссальный, и он весь платный. Особенно это касается граждан из безвизовых стран, например из Узбекистана или Таджикистана. Они не работают по квотам, как граждане визовых стран, а по патентной системе.

По закону, физическое лицо — иностранец — может самостоятельно оформить себе патент. Для этого ему нужно пройти ряд процедур: сдать анализы, пройти медицинский осмотр в коммерческой клинике, получить соответствующий сертификат, сдать экзамен по русскому языку, встать на миграционный учет. Только после этого можно обратиться в МВД и получить сам патент.

Даже если выявить и задержать трех-четырех участников этой схемы, ничего не меняется: они быстро мимикрируют, перемещаются в другое место, переоформляются. Поэтому просто репрессиями тут не обойтись — нужна реальная альтернатива, прозрачная и доступная.

— А как ситуация выглядит со стороны работодателей? Насколько они защищены от таких рисков?

— Вот тут тоже есть серьезная проблема. Допустим, работодатель соглашается взять мигранта и сам оплачивает его оформление: патент, медкомиссию, экзамен по русскому языку, помогает с постановкой на учет. Но в итоге этот мигрант просто убегает: уходит к другому работодателю или вообще исчезает в тень. И с этим ничего нельзя сделать, потому что в законе никак не закреплена обязанность отработать или вернуть вложенные средства. Это огромный риск для бизнеса и еще один стимул для компаний обращаться не к официальным схемам, а к полутеневым.

— Работодатели действительно часто сами оплачивают оформление патента для мигранта? Или все-таки предпочитают не связываться, зная, что такие работники ненадежные?

— Да, часто оплачивают. Сейчас ситуация такая, что работодатели буквально кричат о нехватке людей. Они готовы оплачивать переезд, авиабилеты, лишь бы привлечь рабочую силу. Многие самостоятельно выходят на агентства в Узбекистане, Кыргызстане — обращаются в частные трудовые биржи в Ташкенте, заключают с ними договоренности. Агентства присылают работников, но гарантий, что они останутся, — никаких. Законодательство пока таких обязательств не предусматривает.

Только в последнее время начались серьезные изменения. Еще год назад у нас была практически полностью либеральная система, но сейчас идет постепенное ужесточение: каждую неделю, каждый месяц появляются новые законодательные инициативы, поправки, проекты.

— Как агентство планирует решать все упомянутые выше проблемы в сфере трудовой миграции?

— Сейчас существует система организованного набора, и именно благодаря анализу ее эффективности у губернатора и возникла идея создать специализированное агентство. Задача у этой структуры двойная: с одной стороны, обеспечить наших работодателей трудовыми ресурсами, с другой, взять под контроль поток мигрантов, в частности из Узбекистана, и перевести его из серой зоны в легальную.

Цель в том, чтобы мигранты не шли стихийно на Луговую и в подобные места, а приезжали по конкретной заявке работодателя — с определенными гарантиями, по заранее проработанному механизму.

Наше агентство уже отправляло делегацию в Ташкент. Мы заключили соглашения с узбекским партнерским агентством — пока не республиканского уровня, а регионального. Но даже такая структура в России уникальна, в других регионах подобного агентства нет, максимум — отдельные отделы в министерствах.

С нами в эту поездку поехали три пилотных работодателя: «Лотос», «Доброфлот» и «Тернейлес». Мы выработали рабочий алгоритм. Пример: условный «Доброфлот» подает заявку на 200 работников. Агентство (наше) не заключает договор напрямую, это делает сам работодатель с агентством в Узбекистане. Но мы курируем процесс, предоставляем пакет необходимых документов, проверяем соблюдение условий.

Что важно: система включает предварительное медицинское тестирование: на ВИЧ, гепатиты и другие заболевания. Да, окончательные справки всё равно оформляются в России, но предварительный фильтр работает, и если человек не проходит, он остается дома, а не тратит ресурсы зря.

Кроме того, мы начали сотрудничать с учебными центрами в Узбекистане — аналогами наших ПТУ. Работодатель может заключить с ними договор и подготовить нужных специалистов — например, сварщиков, обработчиков рыбы — с обучением по российским стандартам. Работодатель даже сам приезжает туда, принимает экзамены, смотрит, насколько качественно подготовлен кандидат.

Это позволяет снизить издержки здесь. Сейчас многие работодатели жалуются: мигранты прилетают четырьмя самолетами из деревень, их приходится обучать с нуля и за свой счет, а потом они еще и уходят к другим. Новый механизм решает эту проблему.

В перспективе мы хотим выстроить систему полноценной альтернативы нелегальному набору — через организованные каналы. Идея губернатора как раз в этом — создать механизм прозрачного, регулируемого въезда. Следующий шаг — наладить такую же работу с Кыргызстаном.

Еще одна наша цель — создание миграционного центра, по аналогии с центром «Сахарова» в Москве. У нас уже есть подходящее здание за городом. Идея в том, чтобы мигрант, прибыв в Россию, не бегал по всему городу, а в одном месте прошел весь путь: получил медицинское обследование, сдал экзамен по русскому языку, оформил патент и миграционные документы — полный цикл «под ключ».

— Как вы относитесь к тому, что детям мигрантов нужно сдавать экзамен по русскому языку для поступления в школу? Это вызывает споры. С одной стороны, понятно: удобно, когда все дети в классе говорят на русском. С другой, школа как раз и должна быть тем местом, где ребенок может быстро выучить язык и адаптироваться. Есть опасения, что родители просто перестанут отдавать таких детей в школы, и те окажутся на улице — вне системы, вне культуры, вне правового поля. Это создает риски, вплоть до криминализации. Как вы оцениваете возможные негативные последствия?

— Судя по вопросу, вы склоняетесь к защите прав мигрантов. Это понятная и важная позиция, но тут вопрос очень сложный и философский. Я не сторонник лозунгов вроде «Россия только для русских». Но в то же время считаю, что нужно разделять трудовую миграцию и ассимиляцию. Это две разные истории. Если человек приезжает заработать, то это скорее вахтовый формат: приехал, поработал — уехал. А когда вместе с ним едут семья, дети — это не гарантия интеграции.

Вот вам пример. У нас в Приморье в 2023 году около 579 человек получили гражданство по программе содействия переселению соотечественников. В 2024-м — 266 человек. Так вот, этнические русские среди них были, но крайне мало. Это означает, что приезжают не потому, что они разделяют российские ценности, а просто в поисках лучшей жизни. Кто-то из них хочет здесь осесть — легально или нелегально, но это еще не значит, что он готов принять язык, культуру, правила.

Язык — это ключевой элемент. Если человек претендует на гражданство, он обязан знать русский язык. Это базовое требование. И не только взрослые, но и дети. Это не дискриминация, это необходимость для обучения, социализации и жизни в российском обществе. С 1 апреля ввели новые правила: ребенок должен пройти тестирование по русскому языку, чтобы пойти в школу.

Сегодня в Приморье обучаются 2,5 тысячи детей мигрантов. Это огромная нагрузка на бюджет региона — и финансово, и по части адаптации в школах. При этом государство обязано обеспечить их обучение, но до последнего времени никто не проверял, в каком статусе находятся их родители. Некоторые уже давно в тени, а дети продолжают ходить в школы, не имея законных оснований.

Поэтому, подводя итог: язык — это базовое условие. Хочешь ассимилироваться — учи язык. Это не жесткая мера, это стимул к интеграции. И возможно, через 2–3 года мы уже не будем говорить о 7% сдающих, а увидим реальные изменения — 40–50% и выше.

— Как проходит миграционная амнистия и с какими трудностями она сталкивается на практике?

— Сейчас на ситуацию наложилась еще и амнистия. Никто точно не может сказать, сколько именно нелегалов находится в регионе, но речь идет о значительных цифрах. Что это за амнистия? Есть указ президента, который дает возможность иностранным гражданам, находящимся в России нелегально, легализоваться и получить патент.

Раньше, если человека без документов задерживала полиция, он подлежал депортации. Сейчас же ему предлагают альтернативу: пройти процедуру амнистии. Это значит оплатить штраф за незаконное пребывание, сдать экзамен по русскому языку, пройти медосмотр и получить патент. Таким образом, он становится легальным трудовым мигрантом.

Срок амнистии продлили до 10 сентября — просто не успевают оформить всех желающих. Потоки большие, а инфраструктура, оказывающая услуги по оформлению документов, с этим не справляется. Не хватает ни площадей, ни специалистов. Кроме того, амнистия распространяется только на самого работника.

— Есть ли у узбекских семей альтернатива? Куда, кроме России, сегодня едут работать граждане Узбекистана?

— Если говорить откровенно, Россия сейчас, по моим оценкам, уже на пятом месте по привлекательности. Более востребованы Южная Корея, Турция — это уже вопрос экономики. Например, в Южной Корее сегодня очень большой спрос на рабочую силу. Там работают обучающие центры, причем это не государственные структуры, а центры, открытые конкретными компаниями. Допустим, южнокорейская автокомпания открывает в Узбекистане учебный центр, обучает специалистов и берет их к себе. То есть они фактически уже реализуют у себя систему организованного набора: под свои нужды готовят конкретных людей, а потом дают им работу.

Это не означает, что Узбекистан отвернулся от России. Просто экономическая ситуация диктует свои условия.

В страну продолжают ехать в основном стихийные потоки — люди из деревень, зачастую без квалификации. А вот если работать через агентство, то оно уже выставляет определенные требования к кандидатам, и мы получаем более-менее квалифицированных специалистов.

Смысл организованного набора как раз в том, чтобы привозить обученных, подготовленных людей. А те, кто приезжает сейчас в рамках стихийной миграции, — что они могут делать, неизвестно. Возможно, они и готовы работать за меньшие деньги, но пользы от них для работодателей гораздо меньше.

— Существует мнение, что стоит приезжать в Приморский край только мигрантам-мужчинам на вахтовый метод. Что именно подразумевает такой режим? Ведь работать месяц или два невозможно, обычно это сроки от полугода и больше. Семьи при этом разделяются. Насколько это социально безопасно? Ведь семья — это важная среда социализации, которая сдерживает от криминальных поступков. Не может ли длительное отсутствие семьи привести к росту преступности, например к увеличению сексуальных преступлений?

— Этот вопрос требует серьезного обсуждения и анализа. На данный момент нет законодательной инициативы по такому подходу, а лишь отдельные высказывания. Нужно всё тщательно взвесить. С одной стороны, когда человек приезжает работать без семьи, его необходимо как-то социализировать, семья действительно помогает сдерживать необдуманные поступки. С другой стороны, если мигранты приезжают с семьями, нам приходится брать на себя значительную нагрузку по их социализации и обеспечению. Приходится создавать условия для социализации и обеспечения семей мигрантов: школы, детские сады, медицину, помощь при родах и неотложную помощь.

— В Приморье появились работники из Индии, Бангладеша, Мьянмы — несколько лет назад таких мигрантов здесь практически не было. Почему они приезжают и могут ли они составить конкуренцию работникам из Средней Азии?

— Эти мигранты приезжают по визам и квотам, с которыми проще работать, — работодатели охотнее сотрудничают с этой категорией. Однако квоты невелики. Можно было бы подумать: зачем тогда привлекать работников из Узбекистана и Кыргызстана, если есть индийцы и мигранты из других стран? Появление таких «экзотических» мигрантов в основном диктуется экономикой. Это страны с большой численностью населения и высоким уровнем безработицы, где готовы работать за сравнительно низкую зарплату, — порядка 60–70 тысяч рублей. Такая миграция — это движение людей из более бедных регионов в более обеспеченные.

— По статистике, мигранты совершают менее 3% всех преступлений в Приморье. Однако у многих складывается мнение, что именно рост миграционного потока криминализирует регионы. Какую роль в этом играют СМИ и националистически настроенные общественные организации? Насколько эта проблема актуальна, на ваш взгляд?

— Я тоже смотрю статистику МВД — уровень преступности среди мигрантов не превышает общий. В частности, среди трудовых мигрантов из Средней Азии преступлений очень мало: большинство просто приехали работать. Основная проблема возникает, когда человек не может найти себя и начинает болтаться. Тем не менее СМИ и некоторые блогеры используют одиночные резонансные случаи, чтобы создавать громкие заголовки и привлекать внимание.

Мы планируем в нашем телеграм-канале и на других различных ресурсах запустить серию сюжетов о мигрантах, которые успешно работают и вносят вклад в развитие региона. Нужно показывать ситуацию с разных сторон, чтобы сбалансировать восприятие мигрантов в обществе.

— Почему мигрантам периодически запрещают заниматься определенными видами деятельности? Как вы принимаете решение, что именно ограничить?

— Мы работаем с патентной системой для мигрантов из Средней Азии и безвизовых стран. У губернатора есть полномочия закрывать выдачу патентов по определенным видам деятельности — так называемым ОКВЭДам. Например, в Краснодарском крае почти все такие направления закрыты: там своя специфика и достаточно местных работников.

— Похоже, многое делалось не слишком эффективно и долго, и в итоге мы столкнулись с не самым лучшим результатом?

— Наша задача — не минимизировать количество мигрантов из Узбекистана или других стран из-за предубеждений или обвинений в преступности. Мы стремимся взять поток под контроль — через организованный набор, улучшение инфраструктуры, создание центров адаптации, а также оптимизацию работы с медицинскими учреждениями. Есть накопившиеся проблемы, например, на уровне участковых или сержантов ППС, где многое решается неформально, — это результат долгих лет. Всё это нужно разгребать.

Что касается адаптации — мы стараемся работать на положительные примеры, хотя понимаем, что реакция общества может быть разной. Например, люди чаще положительно воспринимают северокорейских мигрантов, чем из Средней Азии.

Были решения, которые фактически усложнили ситуацию: закрыли патенты на работу водителей автобусов мигрантам, что почти остановило работу общественного транспорта. В итоге пришлось отменять эти запреты и корректировать политику.

— Вы одни из первых всерьез пытаетесь наладить контакт с диаспорами в Приморье. Как они реагируют на ваше предложение сотрудничать, чтобы сделать миграционный поток прозрачным и легальным?

— Моя идея — развивать наши ресурсы, которые станут для них площадкой для общения и продвижения своих положительных примеров. Например, у нас очень хорошие отношения с Генеральным консульством Узбекистана — с ними налажен конструктивный диалог, есть понимание проблематики, связанной с нелегальным потоком мигрантов.

Кроме того, внутри этих диаспор есть конкуренция: ташкентские, бухарские и другие группы борются за влияние в сфере услуг. Вместе с тем есть легитимные, зарегистрированные общественные организации, с которыми мы регулярно встречаемся и планируем работать дальше.

Важно различать: есть серые диаспоры с криминальным оттенком, а есть нормальные, порядочные общественные организации. Мне не очень нравится само слово «диаспора» — оно слишком широкое и часто используется для обозначения даже криминальных структур. Пример — анклавы во Франции, куда полиция порой не может зайти, и нам не хотелось бы повторить такой опыт.

— То есть сейчас вы фактически будете бороться за каждого порядочного мигранта с этими серыми организациями?

— Этот процесс идет, просто постепенно и не быстро. Необходимо искоренить негативное влияние серых организаций. Это долгосрочная работа.